Мало кому известно, что именно Андрей Белый — автор первого модернистского романа («Петербург», 1913-1914 гг.), он — создатель «русского метода» в стиховедении, он придумал разбивку стиха «столбиком», «лесенкой», технику деления строк на части посредством тире, ввел приём чередования метров. Слава этих открытий принадлежит другим — В. Маяковскому, А. Блоку, М. Цветаевой, Б. Пастернаку. Его творчество заново открыли для себя зарубежные слависты в 1970-1980 годах. Один из них, Дж. Яничек, писал: «Разнообразие и сила его словесной пиротехники таковы, что назвать Белого великим стилистом — значит быть несправедливым к масштабу его воображения. Возможно, только Хлебников в этом приближается к Белому, однако даже... движение футуризма оказывается его бледным наследником».
Сочинская страница в жизни гениального первооткрывателя в сфере литературы датирована июнем 1929 года, «благодатным месяцем» на Красной Поляне. Это была третья поездка на Кавказ. В 1927-1929 годах Андрей Белый впервые в жизни побывал в тех местах, «где военным врачом служил его дед, где родился и рос до 10-летнего возраста отец. <...> Впечатления настоящего переплетались с впечатлениями, нахлынувшими из детства. Вставали рассказы отца о чудесной, как сказка, таинственной жизни в крепостях на далёком Кавказе. Об этом взволнованно, быстро шептал он, переживая едва ли не встречу: с отцом, с дедом» (Бугаева К.Н. Воспоминания о Белом).
В Адлере, куда А. Белый вместе с женой прибыл на автомобиле из Сухума, это чувство «встречи с отцом» стало особенно отчётливым. Ведь именно здесь отцу принадлежал когда-то участок земли. В конце 70-х годов XIX века казна раздавала почти даром участочки профессорам. «Тоже — собственность», — иронизировал отец. В 1902 году изыскательские работы по строительству Черноморской железной дороги в районе Сочи возобновились, и это взбило цены на землю. Отец, Николай Васильевич Бугаев, декан физико-математического факультета Московского университета, профессор, тяжело заболевший в 1903 году, загорелся идеей выгодно продать участок. Он объявил, что едет вместе с сыном на Кавказ, полечить сердце. А. Белый писал в мемуарах «Начало века»: «...сердце ёкнуло у меня; я понял намерение — чувствуя смерть, нас хотел обеспечить, и вот загорелся: скорей на Кавказ! Я был в ужасе: в эдаком-то состоянии».
Поездка не состоялась. Да и история с продажей участка близ Адлера окончилась ничем. Позднее в 1911-1912 годах Белый также предпринимал попытки продать этот участок земли, но и они не привели ни к какому результату. Казалось, воспоминания об этой давней истории могли вызвать у Белого лишь печальное чувство невстречи с отцом. Но Адлер опроверг былые тревоги: «…всю жизнь у меня было представление, что Адлер — унылое место, окруженное пыльными холмами <…> оказывается: Адлер — чистенькое, милое селение-городок, весь в зелени, с прекрасным пляжем и с видом на цепь снежных вершин неописуемой красоты».
Продумывая маршрут поездки, А. Белый изучал путеводители, выслушивал воспоминания бывалых путешественников и понял, что добраться до гор Красной Поляны непросто. Он почти смирился с мыслью, что в «скучном» Адлере придется провести «никчемные сутки», но супругам повезло: неожиданно выяснилось, что «„незаконная” машина вопреки расписанию идет в Кр<асную> Поляну» (А. Белый. Письмо Р.В. Иванову-Разумнику от 1.VI.1929 г.).
И, когда авто стало подниматься «вверх по неописуемой дороге чрез Мзымтское ущелье, более величественное, чем Дарьяльское, в Красную Поляну с уютно-грандиозным ландшафтом», Белого захватило чувство первооткрывателя, первовластителя этого края. Долина Мзымты настолько поразила его, что стала «главной героиней» новой прозы, придуманной, созданной здесь.
Всё удавалось ему на новом месте. Легко отыскалась удобная квартира: «две больших, чистеньких комнаты у милых, простых греков по 15 рублей в месяц с домашним простым вегетарианским столом для К.Н. [Клавдии Николаевны, жены А. Белого] <…> весьма дешевым». Чрезвычайно просто разрешились все бытовые неурядицы. «Во время наших кавказских поездок, — вспоминала супруга поэта, — предмет постоянных забот и волнений составляли „трудности с самоваром”, потому что Б.Н. всегда любил „поуютничать за чаем”. Он перебирал и обсуждал вновь полученные впечатления и тут же записывал их, кое-как примостившись „у самоварика” со своими листами и папками. А между тем получить самовар на Кавказе — редкое благополучие. И можно было бы написать целую эпопею о наших „самоварных и чайных” боях в Армении, в Грузии». Красная Поляна стала счастливым исключением. Уже в один из первых вечеров у самовара А. Белый писал П. Зайцеву в Москву: «Совершенно наугад дёрнули сюда и нашли то именно, чего жаждали: природу, покой, тишину, дешевизну, изумительный воздух, отсутствие малярии <...> Над венцом зеленых горных высот, обстающих Поляну — второй ряд каменных острых тычков и пиков, оснеженных до июля: вчера после бури, когда рассеялся туман, оказалось: всё покрыто снегом; снежная линия спустилась втрое ниже, чем она была третьего дня; наш хозяин оставил пастись лошадь в альпийских лугах одну, сам же спустился вниз, а её там застиг снежный буран и теперь он беспокоится об её участи...».
Размеренная и, по-крестьянски наполненная насущными заботами, жизнь горного села в её первозданной, природной свежести, наивной правильности уклада осветила жизнь Андрея Белого неожиданно радостными переживаниями. И у него рождаются новые слова, которыми он пытается передать необычность новых впечатлений: «...с запада на восток Поляну прорезывает ущелье Мзымты <...> прямо на север — прошел в горы и взбег домиков Поляны; оттуда всходы лесов на горную стену Анчишхе, которая сейчас вся — серебернь, стою за это слово, ибо в нем синтез представлений: 1) стена Анчишхе ребернь (со реберность), оканчивающаяся резью стена зубцов, 2) она вся серебряная от снега: приходится придумывать слова, которые живописали бы и звуками: серебернью мы восхищались сегодня».
Иллюстрация «сереберни» сохранилась и в рисунках А. Белого: у подножия гор стоит уютный домик, а на полях надпись, автограф поэта; «Вид в сторону хребта и перевала. Отсюда взята „серебернь”» (см. рисунок).
И этот рисунок — не единственный. Именно на Кавказе Белым овладела страсть живописать не только словом, не только карандашом на полях рукописи, как когда-то он иллюстрировал свои романы «Петербург» и «Москва». Здесь на Кавказе он уходит с пледом и портфелем для зарисовок на много часов. Как вспоминала жена писателя: «В Каджорах и на Красной Поляне уже карандаш был бессилен. И Б.Н. перешел на акварель». Эти акварели так и были названы: серия «Красная Поляна».
«Гениальная почва» Кавказа требовала необычайного, нетрадиционного воплощения. И всё, что встречалось на пути, все впечатления просились не только в акварели, но и на бумагу, в строчки. Но не в традиционную прозу или краеведческие путевые очерки, а в совершенно новые опыты, новую прозу, которую А. Белый называет неореализмом. Его удручает косность языка: «...чтобы передать хоть тысячную долю подлинно видимого в одном моменте одной прогулки (а их сотни) необходим ряд этюдов со словами, т.е. — усесться, взять карандашик и ловить не хватающие тебе для зарисовки слова». Поиск новых слов приводит А. Белого к неожиданным, «чудовищно-диким этюдам», «бухающим по уху и глазу несуразицей»:
«Над дорогою тулощатся кулачины — с дом: вылобились и долбней, и дылдней перепера, и бурая там скребоварина; ребра раскряк углоплитов (земля — многоплитица)».
Действительно, трудно удержаться от улыбки, перечитывая этюды А. Белого: «едким прощепом плюща лаподобина выперла; край: а под краем – струение блесни пролизанные глади тырчин; а выугленные каменища над зычными дрызгами взбрызганной Мзымты». Комичность последнего образа, оборота несомненна. Тем не менее именно эти четыре слова: «зычные дрызги взбрызганной Мзымты» заставляют не только увидеть, но и услышать «картинку» непокорной, своенравной горной реки.
Влюбившись в Кавказ, Белый был озабочен тем, чтобы и другие сумели увидеть то прекрасное и значительное, что открылось ему в природе гор, ущелий и долин. Он стремится передать живопись и музыку, «полифоническое звучание» природы, ландшафта. Краеведческие очерки самого А. Белого «Ветер с Кавказа» помогают понять, что суперфутуристические этюды поэта — вызов, реакция на утилитарное и практическое отношение к природе, которое он встретил в среде туристов, поразивших его невосприимчивостью к красоте, равнодушием. И как просветитель-традиционалист, он вдохновлён идеей: «можно научить красоте… Красота — сфера культуры, а не быта».
Для того чтобы «инъекция красотой» возымела действие, А. Белый использует сильное раздражающее средство — «каракули-нескладицы»: «Гордые горы, врезаяся чёрными рёбрами в воздух углами и сломами конусов — кубово тырчатся; … вышние лёгкости пиками всколоты в легко-медовой ужаснейшей дали».
Особенность краснополянских впечатлений, их отличие от прочих кавказских открытий, переживаний как раз и состоит в попытке «дать кусочек натуры в суперфутуристических словесных исках», воплотить первозданную прелесть природы в неореалистической прозе — „натуралистических этюдах”, образцах единственного дела из безделья прогулок, столь нужных для отдыха».
С бытовой точки зрения, А. Белый предпринял поездку в горы Красной Поляны с единственной целью — отдохнуть. И последнее письмо из Сочинского района Черноморского округа убеждает нас в успешности этого предприятия: «Красная Поляна до конца оправдала себя; здесь взяли отдых так, как берут ванну после долгой-долгой дороги… увы, — кончается житьё; мы бы охотно застряли здесь ещё на две недели».
Клавдия Николаевна Бугаева, жена писателя, вспоминала: «Мало сказать, что он горы любил. Он в горах оживал, как бы попадая в свою основную стихию. Он находил здесь тот внешний ландшафт, который глубочайшим образом гармонировал с его внутренними переживаниями. Ритм гор — это был его ритм. Он как бы слышал здесь свое Ехсеlsior! (выше), обращённое в нему извне от величавых и строгих, отовсюду его обступивших гигантов. „Excelsior” — его любимое слово, которое часто в себе повторял и которое давало ему силу проходить выше и над разъятыми ущельями жизни. Охваченный торжественно-светлым зовом „Excelsior!”, уходя в горы, он надевал всегда неизменно сюртук. Этим праздничным платьем он как бы отрезывал себя оттого, что оставил в долине и сливался с возвышенным праздником гор».
Матвиенко О.И.,
кандидат филологических наук