К 160-летию Вяч. Иванова
ИВАНОВ Вячеслав Иванович [16(28).02.1866, Москва — 16.7.1949, Рим] — писатель, теоретик русского символизма, переводчик, филолог, философ, культуролог; противоречивый мыслитель, пытавшийся совместить в своем творчестве "эллинство" и "славянство", славянофильство и западничество, в итоге оказавшийся славянофилом — по форме, западником — по содержанию.
Вместе с женой, Лидией Дмитриевной Зиновьевой-Аннибал, поэт создал легендарный литературный салон. Завсегдатаями журфиксов по средам были А. Блок, Андрей Белый, Ф. Сологуб, Дм. Мережковский, В. Розанов, М. Кузмин, Н. Гумилев, А. Ахматова, Н. Недоброво, В. Хлебников, Н. Бердяев, Л. Бакст, К. Сомов, М. Добужинский, Вс. Мейерхольд. Квартира Ивановых на Таврической улице С-Петербурга, где воплощались сценарии литературных сред в стилистике Древней Греции и Рима, героев Возрождения и энциклопедистов эпохи Просвещения, литературный бомонд окрестил Башней Ивановых.
С лета 1916-го до глубокой осени 1917 года Вяч. Иванов прожил с семьёй в Сочинском округе. Здесь было написано множество лирических стихотворений, поэмы «Человек» и «Деревья», книга статей «Родное и Вселенское», эссе «Автобиографическое письмо», статьи о Скрябине, а также закончен стихотворный перевод трагедий Эсхила и «Новой Жизни» Данте в размере подлинников. Творческое вдохновение подстегивало всё: необычность маршрута и первозданная прелесть «необжитой Швейцарии», встречи с монахами, философами и поэтами, и, конечно, политические события 1917 года…
На пути к вошедшему в моду, высокогорному курорту, Красной Поляне, семье поэта пришлось поменять три вида транспорта: «Ехали мы до Туапсе <...> поездом, с пересадкой в Армавире и без особых опозданий (Выехали 26-го [мая], приехали 28-го в 5 часов вечера). Из Туапсе ехали на моторной лодке до Адлера (8-9 часов) и затем из Адлера на 2-х фаэтонах до Красной Поляны. В дороге мы провели неделю, т.к. два дня жили в Туапсе и в Адлере» (Письмо М.Е. и М.О. Гершензонам. 5 июля 1916 года).
Но все дорожные тяготы померкли перед величественной панорамой горного поселка: «Красная Поляна действительно в высшей степени красивое и поэтичное место. Соединение юга и снежных гор, поток Мзымты внизу, горные ручьи по склону и чудесные девственные леса на всех горах и почти до самой синевы; вообще впечатление щедрости природы, которое я не испытывал, например, в Щвейцарии. Дни жаркие, а вечера свежие и очень здоровый воздух <…> живем мы на самом живописном месте: несколько сот футов над долиной, окруженной лесом с трех сторон, и имеем чудесный вид перед собой».
22 июля 1916 года Вяч. Иванов напишет чете Гершензонов: «Мне теперь здесь легко и хорошо работается». Стихотворение "Дитя вершин" и восьмую строфу поэмы "Деревья" закончит 5 августа:
И первою мне Красная Поляна,
Затворница, являет лес чинар,
И диких груш, и дуба, и каштана
Меж горных глав и снеговых тиар.
Медведь бредет, и сеть плетет лиана
В избыточной глуши. Стремится, яр,
С дубравных круч, гремит поток студеный
И тесноты пугается зеленой.
Дочь поэта, Лидия Иванова, спустя годы вспоминала: «Медведей в Красной Поляне очень много <...> Он бурый, небольшой и вегетарианец. Только не нужно его пугать. Однажды монашенок <...> отец Маркел, со своей котомкой спускался по тропинке к речке; вдруг с той стороны русла ему навстречу медведь; о.Маркел так испугался, что, сам не зная, что делает, сел на землю, закрыл глаза и начал твердить молитву. Медведь удивился, остановился, постоял … и исчез».
С одним из "монахов-пустынников" удалось сойтись Вяч. Иванову и его другу, философу Владимиру Эрну. Они закрылись втроем в комнате и долго, оживленно беседовали. После встречи друзья всерьёз обсуждали возможность переехать в окрестности Красной Поляны на постоянное место жительство и основать здесь духовное братство. Воспоминание об этих несбывшихся мечтах — в 10-й строфе поэмы "Деревья":
Орешники я помню вековые,
Под коими мечтательный приют
Мы вам нашли, Пенаты домовые,
Где творческий мы вожделели труд
С молитвенным соединить впервые;
И верилось: к нам общины придут,
И расцветут пустынным крином действа
В обители духовного семейства [курсив мой – О.М.].
Пребывание на Красной Поляне, в "тайнике живой Природы", оказало столь сильное впечатление на Вяч. Иванова, что он решает не возвращаться на зиму в Москву и после двухнедельного курса лечения в Мацесте поселяется с женой и сыном в пансионе «Светлана», в Сочи, на Верещагинских участках. Здесь в октябре 1916 года, в канун праздника Покрова Пресвятой Богородицы, поэт закончит стихотворение «Виноградарь». В нём ветхозаветные мотивы и славословия Пресвятой Деве Марии вплетаются в пейзажные зарисовки Кавказского Причерноморья:
То не белый бык бушует, — Бездна темная тоскует.
Гору пеной море моет, Ходит, хлещет, хляби роет,
Роет, ропщет, воет, ждет: Скоро ль Гостья приплывет?
Час настанет, — вал отхлынет, Понт лазоревый застынет
В несказанной тишине: с Богородица в челне
Светозарном выплывает, Синеву переплывает.
...........................................................................
Тут завековать мне радость; Каждый вздох — медвяна сладость,
На Горе и в сердце — рай. Море дикое, играй!
Лейся звонко, ключ нагорный! Кипарис, безмолвствуй, черный!..
О повседневной жизни в пансионе "Светлана" Лидия Иванова писала: «В декабре я поехала в Сочи, чтобы там провести рождественские праздники. После снежной московской зимы было радостно видеть черную землю, траву, вечно зеленые деревья, даже цветы, – но, Боже мой, как человеку, попавшему на юг, приходится страдать от холода в этих легких домах с плохим отоплением! Чем южней, тем холодней!
Среди пансионеров были певцы, один пианист; они устраивали музыкальные вечера. Вячеслав для забавы написал маленькую драматическую сценку, и Вера [жена поэта] устроила спектакль. Я забыла, о чем шла речь, но было что-то патетическое, и появлялся отравленный букет цветов».
Во второй половине ноября в соседнем пансионе «Элит» поселяется Николай Недоброво, друг Анны Ахматовой и Вячеслава Иванова, поэт, «законодатель вкусов», «известный ревнитель словесности». Он тяжело болен, чахотка прогрессирует и жена Николая Недоброво, Любовь Александровна, 1 декабря сообщает подруге, В.А. Знаменской: «На даче рядом живет Вячеслав Иванов с женой и маленьким голубоглазым Димой; это огромный для нас ресурс <...> он ежедневно заходит к Н.В. и очень, очень к нему мил».
Визиты Иванова к Недоброво не были дежурными встречами страждущего и утешающего. В предчувствии грядущих потрясений собеседники ожесточенно спорили о будущем России. Отзвуки этих философских, страстных мировоззренческих состязаний, — в стихотворениях Вячеслава Иванова «Наг возвращусь», «Ночное солнце», «Буди, буди!». В последнем — парадигма упований, породивших бескровную Февральскую революцию 1917 года.
Страшно встретиться с Христом
Не во вретище и прахе.
Легче каяться на плахе,
Чем на троне золотом.
Русь, в царьградскую порфиру
Облачась, не рабствуй миру!
Князю мира не служи!
«Мир» — земле, народам — «воля»,
Слабым — «правда», нищим — «доля»,
«Дух» — себе самой скажи!
Царству Божью — «буди, буди».
О Христе молитесь, люди!
Н. Недоброво в письме к А. Скальдину[1] с определенной долей иронии и неприятия излагает взгляды собеседника: «Вяч[еслав] Ив[анович] <…> полон самого широкого оптимизма и фаталистически приветствует всякое свершение, так как, по его вере, все, что теперь происходит, есть дело Архангела, представляющего собою Соборную Душу России, которая, по природе, праведна и, следовательно, хотя и имеет свободу совершить грех, но не может этого пожелать. В.И. кажется, что выдвигаемый ныне лозунг «земли» выдвинут чудесно, и он видит в нем как бы выражение стремления, ныне охватившего Россию, к особливому почитанию Образа Богородицы – Матери Земли. Это, мне кажется, кратчайшее и существеннейшее изложение его взглядов, выяснившихся из споров, об ожесточенности которых Вы легко сможете судить, лишь сравните наши точки зрения» (14 апреля 1917 года)[2].
Когда весть о свершившейся февральской революции придёт в Сочи, Вяч. Иванов переживая духоподъёмный настрой, переплавит обуревавшие его чувства в поэтические строки. И даже в шутливом послании «Марусе» (март), зачин которого не предполагает философских выкладок, связанных с надеждами на возрождение России, поэт остается верен «злобе дня».
Из сонного Сочи
Подруге старинной
В канун имянинный
Урочный привет
……………………..
Дано ли в отчизне
Свободе расцвесть?
Молитва ль всей жизни
Свершилась? Быть может!
То знаешь Ты, Боже,
Единый? Но все-же
Стал мир многоцветней!
Надежда и радость —
И новая ль младость —
В душе окропленной,
«Многоцветные» мотивы, рождённые Февральской революцией, будут жить в стихах поэта на протяжении всего пребывания на юге. 4 марта будут написаны "Моление Св. Вячеславу" и "Тихая жатва", в марте — "Поэт на сходке", в апреле — гимн "Мир на земле! На святой Руси воля!", 10 мая — "Вперед, народ свободный ", 21 мая — " В смутную годину", в начале июня — "Quia Deus", 5 июня — "Дикий колос". Наиболее стройно религиозно-мистическое восприятие Вяч. Ивановым Февральской революции воплощено в стихотворении "Тихая жатва":
Великий день священного покоя
Родимых нив, созревших для серпа!
И пусть вдали гремят раскаты боя,
И пусть душа усталая слепа,
...............................................
Молчи, народ! Дремли, страдой измаян!
Чтоб в житницу зерно Свое собрать,
К тебе идет с Рабочими Хозяин.
Ему вослед архангельская Рать,
Как облако пресветлое, с окраин
Подъемлется — за поле поборать.
Сочи, 4 марта 1917.
Творческий подъём Вяч. Иванова весенних месяцев 1917 года точнее всего передает цитата из стихотворения «Молодому поэту»: "Робким пальцам струны лада Непослушны; А душа подобна чаше, Полной песен".
Душа же отзывалась не только на злобу дня и эпохальные события 1917 года. 1 марта Вяч. Иванов закончит лирическое стихотворение "Зимняя буря", классически безыскусное:
Гнет и ломит ноша снега
Кипарисы нежные,
И корчует вал с разбега
Грабы побережные.
Все смесилось в тусклой хляби
Твердь и зыби вьюжные.
Кто вас губит, кто вас грабит,
Вертограды южные?
Привычный строй поэтического языка Вяч. Иванова, усложненного инверсиями, перегруженного диковинной архаической лексикой и архетипами античных мифов, — уступает место лирически безупречным строчкам о реалиях сочинской природы и в стихотворении "Светлячек":
Дух-волшебник ночи южной
Светлячек к окну прильнул.
Словно в дом из тьмы наружной
Гость с лампадой заглянул;
Словно спутник снов бесплотный,
Миг свиданья упреждая,
Подал знак душе дремотной
Упорхнуть в дубравы рая.
Даже в стихотворении, озаглавленном "ЕВКСИН", кроме этого варианта русского произношения древнегреческого названия Черного моря нет ни одной фигуры речи, требующей пояснений и примечаний.
Ласточки вьют свой уют под окошком;
Зяблик слетает к рассыпанным крошкам
В трапезной нашей. За дверью горят
В садике розы: давно ль еще, вешний,
Весь он белел алычой и черешней?
Лишь кипарисы все тот же обряд,
Смуглые, мерно склоняясь, творят.
И хотя Вяч. Иванов обозначил только год написания этого стихотворения — "1917", смена времен года выписана столь выразительно, что не составляет труда уточнить датировку: лето 1917 года.
Мрачную ноту в сочинские страницы жизни Вяч. Иванова внесло известие из Москвы о смерти ближайшего друга поэта, русского философа Владимира Эрна (1881-1917). Лидия Иванова, дочь поэта, приехав на летние каникулы в Сочи, рассказала отцу о последних днях жизни Эрна «на берегу моря на скалах у самой воды»[3]. 11-я строфа поэмы Вяч.Иванова «Деревья» и стихотворение «Скорбный рассказ»[4] помогает понять сколь горестной и невосполнимой была потеря:
На скорбные о том, как умер он, расспросы
Ты запись памяти, не тайнопись души
Читала нам в ответ; меж тем прибоя росы
У ног соленые лоснили голыши.
Как море, голос твой был тих; меж тем украдкой
Живой лазури соль кропила камень гладкий.
События лета и осени 1917 года вынуждали Вяч. Иванова усомниться в оптимистическом исходе грядущих перемен. Трагический ход истории требовал принятия кардинальных решений, и поздней осенью поэт возвращается в Москву. Золотая черноморская осень прощальным светом отразилась в последнем сочинском эпизоде 1917 года, в воспоминаниях дочери поэта: «Только что провели железную дорогу между Туапсэ и Сочи (до того эти города соединялись моторной лодкой или автомобилем). Осложнялось дело тем, что железная дорога была готова лишь до Лазаревки, но т.к. по контракту она должна была быть проведена до Сочи, то отрезок пути от Лазаревки до Сочи был выполнен только по видимости: когда курица ходила по шпалам, рельсы дрожали и норовили сдвинуться. Поэтому от Сочи до Лазаревки (около 15 верст) мы ехали с шести утра до семи вечера. Официальных билетов нам не дали, а разрешили на свой страх поместиться с багажом на платформе товарного вагона. На этой платформе мы провели ночь в Лазаревке, перед тем, как поезд двинулся дальше. Но какие звезды над головой! Какой пейзаж! Это место, где главные цепи Кавказа подходят к морю совсем близко, как бы бросаются в него»[5].
Грандиозные потрясения 1917-21 гг. изменили судьбу страны, будущность всех граждан бывшей Российской империи. Вячеслав Иванов с семьей уехал сначала в Баку, преподавал в университете на кафедре классической филологии (1920-24), а в августе 1924 года эмигрировав в Италию, вновь поселился в Риме. Здесь в "Римском архиве" писателя хранятся рукописи писем, стихотворений, поэм, книг, написанных в Сочи.
Матвиенко О.И., зав. научно-экспозиционным
отделом музея Н. Островского
[1] Скалдин Алексей Дмитриевич (1889 — 1943) — поэт и прозаик, «последний петербургский символист», ученик и друг Вячеслава Иванова.
[2] Орлова Е. Николай Недоброво: судьба и поэзия // Вопросы литературы. 1998. Январь – Февраль. С. 134 – 156.
[3] Иванова Л. Воспоминания: Книга об отце. /Подготовка текста и комментарии Джона Мальмстада. М.: РИК «Культура», 1992. С.72.
[4] Ш, 524.
[5] Иванова Л. Воспоминания: Книга об отце. /Подготовка текста и комментарии Джона Мальмстада. М.: РИК «Культура», 1992. С.73.